Новость: литература_теория_егэ Проза_егэ Лермонтов_егэ Анализ произведения Герой нашего времени .


 
Я знаю, зачем нужны эти кнопки. А ты? Тогда поделитесь с друзьями!




1 января 1970 - Синеглазки
Новость:  литература_теория_егэ Проза_егэ Лермонтов_егэ Анализ произведения Герой нашего времени .
#литература_теория_егэ #Проза_егэ #Лермонтов_егэ

Анализ произведения "Герой нашего времени" .

ЧАСТЬ 2 .

Печорин язвительно говорит о Грушницком: "Его цель — сделаться героем романа". Но ведь и Печорин оказывается "героем романа": во-первых, попадая в ситуации, напоминающие трафаретные эпизоды многочисленных романов и повестей (не только в "Княжне Мери", но и в "Бэле", и в "Тамани"); во-вторых, становясь центральным персонажем лермонтовского произведения. Так, Лермонтов отмечает некоторое формальное сходство Печорина и Грушницкого, которое, однако, не является бесспорным свидетельством сходства характеров.

Я не рискнул бы утверждать, что вся история, рассказанная в "Княжне Мери", выдумана автором "Журнала". По обилию трафаретных литературных мотивов "Бэла", например, не уступает "Княжне Мери": здесь и любовь русского к черкешенке, и похищение женщины, и месть горца. Однако историю Белы рассказывает не Печорин, которого А.М.Марченко подозревает в "сочинительстве", а простодушный и совсем не склонный к фантазированию Максим Максимыч.

Невозможно отрицать способность Грушницкого не только ко злу (здесь он уступает главному герою), но и к совершению подлого поступка. Таких поступков, как согласие на участие в дуэли, когда противнику подается незаряженный пистолет, за Печориным не числится. Так что хотя бы в этом одном он отличается от Грушницкого в лучшую сторону.

"Княжна Мери", действительно, напоминает светскую повесть, но сходство это исключительно внешнее, призванное обратить внимание на разительные несоответствия. Название перекликается с заглавиями светских повестей Владимира Одоевского "Княжна Мими"(1834) и "Княжна Зизи" (1837). В "Княжне Мими" есть и интриги, и роковая дуэль. Но в повести Владимира Одоевского главные герои оказываются жертвами светской сплетни, которая разрушает счастье влюбленных и губит на поединке невиновного. Печорин же, хоть и говорит о своем презрении к пятигорскому свету (к "водяному обществу"), принят и вращается в этом обществе. Княгиня Лиговская готова дать согласие на брак дочери с Печориным, Мери его по-настоящему любит. Против героя затевают "заговор" Грушницкий и драгунский капитан, но он легко побеждает их козни. В итоге, любовному и семейному счастью Печорина ничто не препятствует; но такое счастье ему не нужно. В конечном счете, не Печорину наносит зло свет, а он несет страдания и даже смерть окружающим — терзая княжну Мери (да и Веру), убивая Грушницкого...

Такое несовпадение сюжета "Княжны Мери" и светских повестей может иметь двоякий смысл. Во-первых, на фоне светских повестей ярче, резче видны теневые, темные стороны характера героя и его непохожесть на персонажей, страдающих по воле жестокого и завистливого общества. Во-вторых, Лермонтов, вероятно, стремился показать одиночество и трагедию разочарования Печорина как внутреннее состояние персонажа, а отнюдь не как следствие чьих-то злых интриг. Светская повесть часто остросюжетна. "Княжна Мери", невзирая на все сюжетные перипетии, — нет. Читатель из предисловия к "Журналу Печорина" знает, что лермонтовскому герою суждено прозаически-заурядно умереть на обратном пути из Персии, и потому ему более интересны психологические подробности, чем судьба Печорина: ведь на дуэли с Грушницким он не погибнет.

Вполне возможно, что "Фаталист" был написан независимо от замысла "Героя нашего времени" и первоначально не входил в состав романа. Но ведь не случайно же Лермонтов включил эту повесть в его текст. Печорин "Княжны Мери" и Печорин "Фаталиста", на мой взгляд, различаются не столь сильно, как представляется А.М. Марченко. Да, в "Княжне Мери" он праздно проводит время, влюбляя в себя молоденькую девушку и убивая на дуэли бывшего приятеля, а в "Фаталисте" задает себе вопрос о существовании судьбы и рискует собственной жизнью в надежде найти на этот вопрос ответ. Но в "Княжне Мери" в ночь накануне смертельно опасной дуэли он размышляет о другом, не менее серьезном философском вопросе — о смысле собственного существования.

Итак, приведенные А.М.Марченко соображения не доказывают заурядности Печорина, его сходства с Грушницким, но, действительно, порождают некоторые сомнения в справедливости традиционного мнения о главном герое лермонтовского романа. При внимательном чтении в произведении обнаруживаются еще некоторые свидетельства намеренной неоднозначности в авторской характеристике Печорина.

Никем не понятый Печорин, или "Уж не пародия ли он?"

Начнем с фамилии героя. Еще Белинский обратил внимание на похожесть фамилий Печорина и Онегина. Обыкновенно выбор фамилии Печорина Лермонтовым истолковывался так: "Печорин задуман как прямое возражение против Онегина — как своего рода апология или реабилитация "современного человека", страдающего не от душевной пустоты, не от своего "характера", а от невозможности найти действительно применение своим могучим силам, своим бурным страстям" (Б.М. Эйхенбаум. "Герой нашего времени" // Б.М. Эйхенбаум. О прозе. Л., 1969. С. 269; исследователь развивает мысль Д.Д. Благого из статьи "Лермонтов и Пушкин", опубликованной в сборнике "Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова", сб. 1, М., 1941). Но возможно и иное толкование: Лермонтову важно указать на намеренную противоречивость образа Онегина, унаследованную Печориным как литературным потомком пушкинского героя. Ю.Н. Тынянов и Ю.М. Лотман в работах о "Евгении Онегине" показали эту противоречивость Онегина, наделенного Пушкиным взаимоисключающими признаками. Так, в начале первой главы Онегин — обычный молодой дворянин, принадлежащий к столичному свету; ближе к концу главы это "озлобленный ум", с которым солидарен автор; в седьмой главе Татьяна задает оставленный без ответа вопрос: "Уж не пародия ли он?". Примеры можно продолжить. Итак, не указывает ли Лермонтов, называя своего героя Печориным, на возможность различных, даже взаимоисключающих толкований его образа?

Некоторые противоречия очень заметны. Фразеология самого Печорина рисует его романтическим героем. Примеры — то же сравнение себя с Вампиром — персонажем ультраромантического произведения Полидори, в основе которого лежит устный рассказ Байрона; подчеркивание собственного демонизма, уподобление Печориным себя пирату, ждущему на пустынном острове желанного корабля; саркастическое отношение к обществу и сильное чувство превосходства над ним. И многое, многое другое. А рядом... Вот Печорин в повести "Тамань". Его не только отвергла, но и едва не утопила (сильного, крепкого мужчину!) девушка. Он не умеет плавать! А ведь благодаря Байрону, переплывавшему Геллеспонт, способность быть хорошим пловцом сделалась почти что правилом хорошего тона. Пушкинский Онегин, подражая английскому поэту, переплывал деревенскую речку; создатель романа в стихах приписал Евгению собственные поступки: Пушкин переплывал речку, будучи в Михайловской ссылке. Конечно, небольшая река — это не пролив между Европой и Азией. Но все-таки ни Онегин, ни автор "свободного романа" не боялись бы утонуть в море невдалеке от берега. Сколь сильно проигрывает Григорий Александрович в сравнении с возлюбленным "ундины" Янко, приплывающим к ней по неспокойному морю! В "Тамани" подлинным романтическим героем представлен скорее именно этот "честный контрабандист", а не скучающий офицер, путешествующий "по казенной надобности".

Печорин много говорит о своей независимости. И вот — его принимают за шпиона! Есть ли большее унижение для романтического персонажа?!

Приглядимся к тем мыслям, которые вызывают Печорин и обстоятельства его жизни у повествователя — "странствующего офицера". Прослушав рассказ Максима Максимыча о Печорине и Бэле и изложенный штабс-капитаном монолог, в котором Печорин объясняет причины своего разочарования в жизни, повествователь реагирует так: "Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустились к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок".

Итак, повествователь откровенно сомневается в глубине и в серьезности печоринской скуки. Иными словами, он подозревает Печорина в "игре в разочарование" — в том, что сам "герой нашего времени" безапелляционно приписывает Грушницкому. Правда, далее, увидев Печорина и ознакомившись с его "Журналом", повествователь уже больше так не отзывается о нем. Однако же, он нигде и не опровергает эти подозрения. Но не исключено, что "странствующий офицер" не очень доброжелательно настроен по отношению к Печорину, поскольку ощущает в нем в чем-то сходную натуру, так же, как и сам Печорин не может любить Грушницкого, видя в нем "пародию", "карикатуру" на себя. В таком случае соблазнитель Бэлы может ему казаться именно такой "пародией". Это лишь одна из возможных интерпретаций отношения повествователя к главному герою — не бесспорная, но вполне возможная.

Вообще, "странствующий офицер" напоминает Печорина не только настороженным отношением к романтическому позерству. И не только тем, что оказывается на Кавказе не по своей воле (о чем говорит мысленное обращение к метели: "изгнанница"). Дважды он выказывает циническое отношение к окружающим, вполне в духе Печорина. В первый раз — по поводу истории Печорина и Бэлы. В ответ на слова Максима Максимыча: "Да, они были счастливы!" повествователь замечает: "Как это скучно! — воскликнул я невольно. В самом деле, я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!.." Оживляется он, только когда слышит об убийстве отца Бэлы. История чужих горестей и смертей для него не более чем предмет эстетического интереса и любопытства, причем радуют его именно несчастья ближних. Такое отношение "странствующего офицера" к бедствиям ближних не столь уж далеко отстоит от печоринского "вампиризма".

По поводу смерти главного героя повествователь с завидной откровенностью заявляет: "Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки<...>".

Не случайна и еще одна черта, сближающая "странствующего офицера" с автором "Журнала". Грушницкий замечает о характеристике, которую дает Печорин внешности княжны Мери: "Ты говоришь об хорошенькой женщине, как об англинской лошади". Повествователь в свой черед, говоря о светлых волосах и черных усах и бровях Печорина, добавляет: "признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост в белой лошади".

Все эти сходные черты соотносят Печорина и повествователя, но смысл этой соотнесенности остается неясным: двойники, духовные близнецы, оригинал и бледная копия? И кто именно "оригинал" и кто "копия"? Или холодный эгоист (Печорин) и благожелательный и тонко чувствующий человек (повествователь) — вспомним, как тепло отзывается "странствующий офицер" о Максиме Максимыче, который Печорину, кажется, глубоко безразличен.

Печорин соотнесен не только с Грушницким, со "странствующим офицером", но и с доктором Вернером, который в полной мере может быть назван двойником главного героя. Как "человек цивилизации", европеец и русский офицер, он противопоставлен горцам Казбичу и Азамату. Но в какой-то момент и ему придаются черты поведения чеченцев: преследуя Казбича, "взвизгнул не хуже любого чеченца". В сознании Азамата и Казбича лошадь и женщина как бы приравнены: Азамат похищает сестру для Печорина в обмен на Казбичева коня Карагеза, Казбич, мстя за похищение коня, убивает Бэлу. Но и в отношении Печорина к лошади и к женщине есть нечто общее (об этом ему и говорит с негодованием Грушницкий). И в судьбе Печорина лошади и женщины неразрывно связаны. Ведь это он сам заключает с Азаматом договор о похищении Бэлы в обмен на Карагеза. А преследуя уезжающую Веру, он загоняет насмерть своего коня: потеря женщины происходит вместе с потерей скакуна.

Таким образом, образ Печорина как бы собирает, втягивает в себя характеристики, признаки, присущие другим персонажам романа. Контрасты между Печориным и прочими героями постоянно и подчеркиваются, и стираются, а сам "герой нашего времени" как бы ускользает от определенных, очевидных читательских и авторских оценок. Эпизоды с участием Печорина поддаются одновременно взаимоисключающим истолкованиям. История отношений Печорина и Бэлы свидетельствует, что герой очень быстро разлюбил похищенную девушку. Но вот она была смертельно ранена, и Печорин "целовал ее бледные губы", — не свидетельство ли это таящейся в глубине его души любви к Бэле? Он холодно подает руку Максиму Максимычу и зевает при разговоре с ним, — и мы, вслед за повествователем (в других случаях, напомню, выказывающим вполне печоринское "бездушие"), готовы с возмущением укорять его в черствости. Но ведь с дорогим ему доктором Вернером (который духовно автору "Журнала" несравнимо ближе, чем Максим Максимыч) Печорин прощается еще куда как холоднее. А вот с Грушницким они обнимаются, хотя друг друга и не любят. Печорин привык скрывать свои истинные чувства, и его поведение порой разительно противоречит чувствам.

Скача за Верой, Печорин чувствует, что "при возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете, дороже жизни, чести, счастья!". Что это — любовь, вспыхнувшая, осознавшая себя в предчувствии неизбежной потери единственно нужной герою женщины? И неутолимая жажда удержать эту женщину в своей власти? И что означают горькие слезы Печорина: он плачет из-за утраты Веры или потому, что гордыне его нанесен тяжелый удар? Его сильные страдания свидетельствуют о любви, но быстрое успокоение — нет: "Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок.

Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово, и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих".

Но столь ли быстро на самом деле пришел в себя Печорин. Ведь эти полные иронии слова могут скрывать глубокое отчаяние.

Печорин неординарен и незауряден. Он не "второй Грушницкий". Но поэтика его образа такова, что допускает различные и даже взаимоисключающие интерпретации и позволяет обнаруживать в нем и романтическую тайну и глубину, и иронию над романтическими штампами; позволяет даже порой усомниться в искренности, в ненаигранности его страданий. Такое "сосуществование" противоположных толкований характерно для лермонтовского творчества в целом. Обычно оно выражается в противоположном осмыслении одних и тех же антитез, контрастов. Так, для Лермонтова обычно противопоставление лирического героя — исключительной личности "толпе", свету. Но вот в стихотворении "И скучно и грустно" лирический герой говорит о "ничтожности" уже не чьих-то, а своих собственных чувств, а в "Думе" Лермонтов жестоко судит все нынешнее поколение, и себя в том числе.
Рейтинг: 0 Голосов: 0 124 просмотра

Комментарии